Pic Навигация
Pic Поиск
Pic Рассылка



Отписаться
Pic Статистика

Pic

Дым Отечества

«О стихах здесь как будто все забыли»

Автор: Волжская Светлана
Добавлено: 2013-08-23 13:00:00

+ - Размер шрифта

Ирина Одоевцева (Ираида Гейнике, 1895-1990) - одна из блестящих представителей Серебряного века русской литературы. Поэзия с юности стала смыслом ее жизни. Она была ученицей Николая Гумилева, и в годы революции ее поэмы «Толченое стекло» и «Извозчик» петроградская полуголодная богема заучивала наизусть. Многие знаменитые поэты того времени, в том числе и сам Н. Гумилев, посвящали Одоевцевой свои стихи. Трудно было не заметить её женского изящества и того очарования, которое Бунин называл «лёгким дыханием». Она была истинной аристократкой во всем - от походки и жестов до стиля общения и образа мыслей.

Pic
Портрет Ирины Одоевцевой работы В.А. Милашевского
(1922. Собр. М.С. Лесмана). palborum.livejournal.com
Ирина Одоевцева

По словам Георгия Адамовича, «…кто из посещавших тогда петербургские литературные собрания не помнит на эстраде стройную, белокурую, юную женщину, почти что еще девочку с огромным черным бантом в волосах, нараспев, весело и торопливо, слегка грассируя, читающую стихи, заставляя улыбаться всех без исключения, даже людей, от улыбки в те годы отвыкших…»[1]. Сама же Одоевцева относилась к мнениям о своём таланте поэтессы с лёгкой иронией»:


Нет, я не буду знаменита,
Меня не увенчает слава,
Я – как на сан архимандрита –
На это не имею права.

Ни Гумилев, ни злая пресса
Не назовут меня талантом.
Я маленькая поэтесса
С огромным бантом.


В 1921-ом году Ирина Одоевцева вышла замуж за поэта Г. Иванова, и свадебное путешествие стало началом их эмиграции, которая продлилась почти до конца жизни (незадолго до смерти, в 92 года, Одоевцева вернулась в город своей юности). За границу супруги уехали порознь: она - к отцу в Ригу и затем в Берлин, а он (Георгий Иванов) – в командировку по театральным делам.

Большая часть жизни писательницы прошла в Париже. Целиком посвятив себя литературному творчеству, она жила очень деятельно, много и плодотворно работала. Здесь вышли ее стихотворные сборники «Контрапункт» (1950) и «Златая цепь» (1975). Но гораздо большей известностью в эмиграции пользовалась проза Одоевцевой. Особенно тепло и даже восторженно читатели приняли ее роман «Ангел смерти», изданный в 1927 году. Тогда ее творчество поставили в один ряд с произведениями А.Чехова. Этот и другие романы Ирины Одоевцевой: «Изольда», «Зеркало», «Оставь надежду навсегда», «Год жизни» (не закончен), - в настоящее время переведены на некоторые европейские языки, но русским читателям они до сих пор остаются совершенно неизвестны.

По обычаю того времени Ирина Одоевцева прекрасно владела французским языком (и, наверное, не только им одним), но в эмиграции они с Г. Ивановым ощущали себя именно русскими писателями и свои произведения всегда издавали на родном языке, даже если тираж бывал совсем небольшой. Благодаря отцовскому наследству, полученному вскоре после приезда в Париж, супруги долгое время не испытывали финансовых трудностей и вполне могли себе это позволить.

Pic

Большой шум в эмигрантской среде вызвали мемуары Одоевцевой «На берегах Невы» (1967) и «На берегах Сены» (1978). Живых свидетелей тех лет к тому времени оставалось уже немного, но они отнеслись к этим книгам придирчиво и ревниво, обвиняя писательницу в многочисленных искажениях и неточностях. Часто цитируется обращенная к Одоевцевой ироничная фраза В.Набокова (с которым она познакомилась в Нью- Йорке): «Такая хорошенькая, зачем она еще пишет…[2] Тем не менее, эти воспоминания являются поистине драгоценными историческими документами, они воссоздают саму атмосферу серебряного века русской литературы.

Читать мемуары Одоевцевой необыкновенно увлекательно. Первая книга («На берегах Невы») уносит нас в удивительную, суровую и подвижническую эпоху революции… И мы воочию видим перед собой увлеченного высокими материями выдумщика и мечтателя Гумилева, вместе с великой и непостижимой Ахматовой гуляем по заснеженному Петербургу и слышим странный говор - «птичий щебет» Мандельштама.

Писательница нигде не выдвигает на передний план свою собственную фигуру, но живо и достоверно (а иногда и иронично) рассказывает нам о великих поэтах, как о своих добрых и уважаемых знакомых, а о поэзии - как о высшем проявлении человеческого духа.

Вторая часть мемуаров («На берегах Сены») посвящена эмиграции и многим проблемам с ней связанным. К счастью, судьба столкнула автора не только с «забывшими о стихах»… Перед глазами читателя этой книги проходят оказавшиеся в то время в изгнании К. Бальмонт, И. Бунин, И. Северянин, Г. Адамович, М. Цветаева… Она была одной из последних, их видевшей и слышавшей.


Игорь Северянин («На берегах Сены»)


В Берлине я живу одна, на положении «соломенной вдовы». Георгий Иванов вот уже неделя, как уехал в Париж, повидать свою маленькую дочку Леночку, ну и конечно, свою первую жену. Уехал с моего позволения и даже благословения – я, слава Богу, не ревнива. На время его отсутствия я устроилась вполне комфортабельно – у меня спальня и приемная в немецком пансионе и меня, «соломенную вдову», постоянно навещают друзья и знакомые, заботящиеся, по его просьбе, обо мне.

(…) Здесь много знакомых петербуржцев, много писателей и поэтов, мне известных только по именам. Оцуп, приехавший в Германию раньше меня, знакомит меня с ними – с А. Толстым, с Минским, с Эренбургом.
В перерыве между двумя танцами ко мне подходит Башкиров.
– Здесь Игорь Северянин. Хотите познакомиться с ним?
– Игорь Северянин? Хочу! Очень хочу! Покажите, где он. Я его никогда не видала. Даже на фотографии. Где он?
– Вон там, в углу за третьим столиком, – указывает мне Башкиров, – со своей женой-принцессой, как он ее называет, хотя эта чухоночка совсем и не похожа на принцессу. Видите?

За третьим столиком действительно сидит скромная молодая женщина, вовсе не похожая на принцессу, в темном платье с длинными рукавами, просто, по-домашнему причесанная и даже не напудренная – нос ее предательски поблескивает. Рядом с ней долговязый брюнет в длиннополом старомодном сюртуке. Черты его большого лица так неподвижны, что кажутся вырезанными из дерева. Он держится прямо, высокомерно закинув голову. Весь он какой-то чопорный, накрахмаленный, как его непомерно высокий, подпирающий подбородок воротник. Таких не только в Берлине, но и в Петербурге уже не носят. Он сидит молча, с напряженно-беспокойным видом путешественника, ждущего на вокзале пересадки, и явно чувствует себя здесь совсем не на своем месте. Никто не обращает на него внимания. Никто как будто не знает, кто он.

Неужели это на самом деле Игорь Северянин? Тот самый «гений Игорь Северянин», гордо провозгласивший о себе:


Я покорил литературу,
Взорлил гремящий
на престол?

Pic
Игорь Северянин в 1916 году
(Википедия)

Нет, совсем не таким я представляла себе «принца фиалок».
– Я пойду, скажу ему. Подождите тут. Я сейчас приведу его.
Башкиров отправляется за Северяниным, а я стою у стены и жду.
Я вижу, как Башкиров, подойдя к Северянину, что-то говорит ему и тот отрицательно качает головой, не двигаясь с места.
Башкиров возвращается ко мне, смущенный и растерянный.
– Представьте себе, он заявил, что привык, чтобы женщины сами представлялись ему, а он ходить знакомиться с женщинами не согласен. Ни в коем случае!
– Вот какой важный! Ну и Бог с ним. Обойдусь без знакомства с гением Игорем Северяниным.
И я, даже не взглянув в его сторону, иду танцевать с пригласившим меня очередным партнером. Я танцую и больше не думаю о Северянине до самого конца бала, когда передо мной, уже уезжающей, в холле неожиданно появляется он сам в сопровождении Башкирова. Я хочу пройти мимо, но он загораживает мне дорогу. Башкиров торжественно представляет его мне. Северянин кланяется, и я подаю ему руку. Он целует ее с таким видом, будто этим оказывает мне величайшую милость. Должно быть, по его понятиям, не он женщине, а она ему должна целовать руку.

– Вы уже уезжаете? А мне хотелось бы поговорить с вами. Не согласитесь ли вы, повременив с отъездом, посидеть со мной за моим столиком, – и подчеркнуто добавляет, – очень прошу!
– Нет, спасибо, – говорю я. – Мне пора домой – я устала.
Мой отказ, видимо, удивляет его, тень недовольства ложится на его лицо.
– Не желаете? А я хотел поговорить, познакомиться с вами по-настоящему, – и уже с обидой, – впрочем, не в моих правилах навязываться женщинам – уезжайте себе с Богом!
– Нет, нет, – вмешивается Башкиров, – этого так никак нельзя оставить. Можно организовать встречу, – он просительно оборачивается ко мне, – у вас. Завтра или послезавтра? Чудесно получится!
– Ничего против такого проекта не имею, – важно заявляет Северянин.
– Вот и отлично, – обрадовано вскрикивает Башкиров. Мне ничего не остается, как согласиться: – Если вы свободны, Игорь Васильевич, приходите ко мне послезавтра, во вторник, чай пить – со своей женой, в четыре часа.

Лицо его светлеет – ему, по-видимому, приятно и мое приглашение, и то, что мне известно его имя, отчество. – Почту за честь… Он снова величаво целует мою руку.
– Я заеду за вами, – обещает ему Башкиров, – отвезу вас! Ждите!
И я, кивнув Северянину на прощание: «Так до вторника, Игорь Васильевич!» – спускаюсь по лестнице к выходу.

Во вторник я, накупив печений и пирожных к чаю, жду с четырех часов Игоря Северянина и его жену. Жду с нетерпением. Я сегодня иду обедать к немецким друзьям моего отца. Мне надо успеть переодеться перед тем, как ехать к ним. Но вот уже шесть часов, а их все нет. Я начинаю нервничать. Если они опоздают еще на полчаса, я не смогу их принять. Опаздывать на немецкий званый, чинный обед совершенно невозможно. Меня больше никогда не пригласят и сочтут варваркой, с которой надо раззнакомиться. В четверть седьмого они, наконец, появляются. Северянин входит с папиросой в зубах, за ним перекошенный от волнения Башкиров и не менее взволнованная «принцесса».

Я, скрывая свое недовольство, любезно здороваюсь с ними и, не дожидаясь объяснений, отчего они так опоздали, предупреждаю их, что, к моему большому сожалению, мне самой придется уехать через полчаса. Но чай мы все же успеем выпить.

… – Подумать страшно, – я живу нахлебником у простого эстонца мыйжника[1]. Только оттого, что женился на его дочери. Я для него не знаменитый поэт, а барин, дворянин, сын офицера. За это он меня и кормит. Ему лестно. А я ловлю рыбу. И читаю свои стихи речным камышам и водяным лилиям – ненюфарам. (…) Я приехал сюда в надежде переиздать мои книги. Но куда там! И слышать не хотят, а всякую бездарь и шваль печатают. Объяснили: вы больше никому не нужны и не интересны. В альманах «Окно» меня не пустили. Устроить мой вечер и то не удалось – Союз писателей отказал наотрез. При встречах притворяются, что не узнают меня. А мерзавец Толстой в ресторане «Медведь»[2], хлопнув меня по плечу, заголосил, передразнивая меня: «Тогда ваш нежный, ваш единственный, я поведу вас на Берлин!»[3] – расхохотался идиотски во всю глотку и гаркнул на весь ресторан:
– Молодец вы, Северянин! Не обманули! Сдержали слово – привели нас, как обещали, в Берлин. Спасибо вам, наш нежный, наш единственный! Спасибо!
И низко, в пояс поклонился. Это случилось в тот самый день, когда я к вам пришел пьяный. С горя напился. С горя пью. Вам этого, конечно, не понять.

…– Nevermore! Мы никогда больше не увидимся, – сказал мне, прощаясь со мной в январе 1923 года в Берлине, Игорь Северянин. И мы действительно никогда больше не увиделись. Но слышать о нем мне все же еще пришлось. Однажды в гостеприимном доме Мильруда, редактора рижской газеты «Сегодня», за литературным завтраком, что не мешало ему быть очень вкусным, на нем присутствовал, как всегда, кроме нескольких членов редакции, и Петр Нильский, – я выразила удивление, что никогда не вижу в «Сегодня» стихов Северянина.
– Разве он перестал писать стихи?

Мильруд с притворным отчаянием схватился за голову.
– Ах, не вспоминайте о нем! Какое там перестал – просто закидывает меня стихами и требованиями, чтобы они безотлагательно появлялись. Много он мне крови испортил, пока меня не осенило чисто соломоново решение – платить ему ежемесячно пенсию за молчание. С предупреждением – пришлите хоть одно стихотворение – тут и каюк! Конец пенсии. И он, слава Богу, внял голосу благоразумия.
Меня это ошарашило, я просто задыхалась от возмущения.
– Но ведь это бесчеловечно, чудовищно! Как вы, такой добрый, могли быть таким зверски жестоким?

Мильруд пожимает плечами.
– Посидели бы вы в моей шкуре директора – иначе заговорили бы. Не только не бесчеловечно и жестоко, а гуманно и доброжелательно. Так у него и правда, не на ананасы и шампанское, а на табачок и водочку хватает. Чего ему еще? Ведь он живет даром у своего тестя … Если бы Северянин так пошло, безвкусно не кривлялся в своих поэзах, и его бы печатали. А то у него нет ни одного сносного стихотворения – сплошное оголтелое издевательство над русским языком, паясничество и непонятность.

Но тут уж я не выдерживаю и протестую. – Нет, у него много прелестных, совсем простых стихов…Вы не только обидели бедного Северянина вашей «пенсией за молчание», вы его прямо зарезали. Подумайте, как вы его унизили, его, «победившего» – по его мнению – литературу…

А правда, что в него женщины влюблялись дюжинами?
– Дюжинами, сотнями, тысячами, куда ни приедет, – вместо Георгия Иванова отвечает Пильский. – Хвостом за ним ходили. Ночевали под окнами его дома.
– А правда, что он бессребреник? Что он, не считая, раздавал деньги направо и налево? – спрашивает «молчальник».
– А правда, что у него был сумасшедший успех? Что распрягали лошадей?.. Что его забрасывали цветами? Вопросы сыплются один за другим.

Я с удивлением слушаю. Неужели здесь, за этим столом только что так зло издевались над бедным Северяниным, а теперь с таким интересом расспрашивают о нем, о его внешности, о его романах, о его характере, вкусах и настроениях. Георгий Иванов отвечает на все вопросы.

– А правда, что Северянина прославил Толстой? – спрашивает принимающая деятельное участие в расспросах хозяйка дома.
Георгий Иванов пожимает плечами:
– «Прославил» тут не то слово. Но славу он Северянину действительно подарил. Правда, против воли, желая его уничтожить, с позором выгнать из русской поэзии. Вот как это было. Толстой, допустив – после долгих просьб – пред свои очи «представителя прессы», с возмущением и гадливостью процитировал прочитанные им в каком-то журнале строки Северянина:


Воткните штопор
в упругость пробки,
И взоры женщин не будут
робки…

и

Ананасы в шампанском,
ананасы в шампанском…
Весь я в чем-то норвежском,
весь я в чем-то испанском…


«И такую гнусность смеют считать за стихи! – захлебывался от негодования Толстой. – До какого падения дошла русская поэзия!»

И так как он отнюдь не запретил распространять его мнение о Северянине, представитель прессы на следующий же день тиснул слова Толстого в «Новом времени», ошибочно полагая, что Толстой уничтожил Северянина, раздавил его как клопа.

А на самом деле Толстой подарил Северянину славу …Строки, процитированные «самим» Толстым, прогремели на всю Россию, ударили по сердцам тысяч читателей. Никакая восторженная статья не могла бы так вознести Северянина. С этого момента и пошла его всероссийская фантастическая слава.



[1]  крестьянина

[2]  А.Толстой, писатель, вернулся в Россию.

[3]  Антивоенное стихотворение «МОЙ ОТВЕТ»:

Друзья! Но если в день убийственный
Падет последний исполин,
Тогда ваш нежный, ваш единственный,
Я поведу вас на Берлин!


После войны в жизни самой Ирины Одоевцевой начались серьезные трудности: к этому времени все отцовское наследство съела инфляция, и ее литературные гонорары стали главным источником существования семьи. В браке с популярным поэтом Георгием Ивановым они прожили 37 лет, он посвящал своей жене стихи о любви, но никогда не умел и не любил зарабатывать деньги. Не зря язвительный Иван Бунин назвал Ирину Одоевцеву «подбашмачной женой». Однако эта женщина все годы совместной супружеской жизни трепетно относилась к своему мужу. Он казался ей «странным, загадочным» и «одним из самых замечательных» из когда-либо встреченных ею людей. Многие испытания выпали ей на долю: она пережила двух мужей-писателей (второй супруг – Яков Николаевич Горбов), вторую мировую войну, достаток и лишения, а в начале 80-х годов – тяжелую болезнь. Но в любых, даже самых тяжелых жизненных обстоятельствах, Одоевцева оставалась удивительно стойким, позитивным человеком, всегда хранившим верность духовным ценностям своей поэтической молодости:


Я на земле всегда была изгнанницей,
Бездомной босоножкой-странницей,
Ходившей – весело – по мукам…


  [1]  «Знаменитые женщины»: greatwomen.com.ua

  [2]  Янна Дубинянская «Маленькая поэтесса с огромным бантом»: газета "Зеркало недели", № 19 (394) 25 — 31 мая 2002.



Оглавление   |  Наверх


Все статьи, представленные на сайте litkafe.de, - авторские. При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт обязательна. Ваши отзывы, критические замечания и статьи посылайте по адресу: s_volga@litkafe.de

Pic Вход
Логин:

Пароль:


Запомнить меня
Вам нужно авторизоваться.
Забыли пароль?
Регистрация
Pic На сайте
Гостей: 0
Пользователей: 0



Pic Погода
Работает под управлением WebCodePortalSystem v. 6.2.01. Copyright LitKafe © 2013

Страница сгенерирована за 0.014 сек..