Pic Навигация
Pic Поиск
Pic Рассылка



Отписаться
Pic Статистика

Pic

Дым Отечества

«Я вернулся в мой город…» (О. Мандельштам)

Автор: Светлана Волжская
Добавлено: 2013-08-23 04:00:00

+ - Размер шрифта

В какой бы стране не жили сегодня любители поэзии Осипа Мандельштама, они совершенно одинаково чувствуют ее пронзительную глубину. А известные всем строчки «…я вернулся в мой город, знакомый до слез...» могут в равной мере относиться как к Петербургу, так, скажем, к Берлину или к Лейпцигу, в зависимости от различных обстоятельств нашей жизни.

Pic
Осип Мандельштам в 1914 г.
О. Мандельштам

В Германии, как и всюду, есть поклонники творчества Мандельштама. Прежде всего, это, конечно, русскоязычные читатели. Но и местные жители тоже интересуются этим поэтом. Здесь хорошо знают книгу жены поэта Надежды Мандельштам «Воспоминания», переведенную на немецкий с английского языка: ведь в Америке она вышла на 20 лет раньше, чем в России.[1] А 1963 году в издательстве Fischer во Франкфурте на Майне, вышла книга «Drei russische Dichter», в которой французский поэт Paul Celan предложил читателю свои переводы - 44 стихотворения русского поэта (Мандельштама) на немецком языке.

В 2008-ом году все, кто неравнодушен к поэзии Мандельштама, наверняка вспомнили одну невеселую, но круглую дату - 70 лет со дня смерти поэта. Он умер в сталинских лагерях зимой 1938 года, осужденный за «тунеядство и контрреволюционную деятельность». О диких, совершенно немыслимых условиях его заточения, о последних неделях и месяцах его жизни знают только немногочисленные «посвященные»… Несмотря на множество различных мемуарных источников, жизнь поэта до сих пор окружена различными тайнами и легендами.

Не всем, например, известно, что в ранней юности Мандельштам воспитывался в ортодоксальной еврейской семье и даже готовился стать раввином. До революции он объездил Италию и Швейцарию, в 1909–1910 гг. изучал романские языки и философию в Гейдельбергском университете. В 1922 г. в Берлине вышел сборник стихов Иосифа Мандельштама «Tristia», включивший произведения 1916–20 гг. Современная электронная еврейская энциклопедия определяет эту книгу, как «непрерывную элегию о расставании с любимыми женщинами, умирающим Санкт-Петербургом, Европой, Крымом, свободой».

Что касается сведений общего характера, то Мандельштам окончил коммерческое Тенишевское училище в Петербурге, мечтал учиться на филологическом факультете Петербургского университета и даже перешел ради этого в другую веру: крестился в методистской церкви в городе Выборг (ведь для евреев при приеме в высшее учебное заведение тогда существовала определенная процентная квота). Но в бурные революционные годы так и не смог окончить курс.

Его стихи как-то неожиданно и сразу стали в России очень популярны и регулярно печатались в дореволюционных периодических изданиях. В художественном плане он примыкал к акмеистам, дружил с Н. Гумилевым, А. Ахматовой, М. Кузминым.

Октябрьскую революцию Мандельштам назвал «Ренессансом коллектива». Одно время он работал в Наркомпросе, выступая на всевозможных вечерах с чтением стихов. А в самое голодное время первых лет советской власти уехал на юг. В Крыму был арестован врангелевской контрразведкой, а потом (при содействии И.Эренбурга) вернулся в советскую Россию и изо всех сил старался «с веком вековать», то есть принять уже сложившуюся политическую систему.

В первые годы советской власти Мандельштаму явно покровительствовали пролетарские вожди - Луначарский и Бухарин. Они помогали поэту в трудную минуту кремлёвскими пайками и спецкомандировками, выделили московскую квартиру, обеспечили выход нескольких книжек стихов. Однако неоднократные попытки Мандельштама сотрудничать в периодической советской печати всегда были неудачными и зачастую приводили к очень тяжелым для него последствиям: травле, ссылкам, обвинениям в плагиате, судебным разбирательствам (описано в «Четвертой прозе» и опубликовано за рубежом в 1966 г.).

Что именно привело поэта к ранней и бесславной смерти?! Многие факты все еще не раскрыты, а неофициальные сведения о его жизни отрывочны, и порой противоречивы. Пишут, например, о том, что в январе 1937 г., пытаясь спасти себя и своих близких от неминуемой гибели, он сочинил цикл хвалебных стихотворений о Сталине, в том числе знаменитую «Оду». В то же время широко известны и другие строчки Мандельштама, до сих пор считающиеся наиболее яркой и емкой поэтической характеристикой всей сталинской эпохи:


Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны...


Да и «Ода», как считают многие исследователи, произведение сложное и даже зашифрованное, но может быть, еще более обличающее и беспощадное. Возможно, что сам Сталин или кто-то из его окружения это поняли. Во всяком случае, арестовали Мандельштама вскоре после появления именно этого произведения.

Поэт и толпа, поэт и вождь, поэт и власть – все эти темы поистине неисчерпаемы и в отношении к данному автору до сих пор вызывают самые противоречивые суждения и выводы. Причем как в России, так и далеко за ее пределами. В этом смысле наибольшую ценность приобретают воспоминания о поэте, впервые опубликованные за границей и не ограниченные какими-либо цензурными рамками.

Одним из таких бесценных материалов о Мандельштаме явились мемуары Ирины Одоевцевой «На берегах Невы» (Париж, 1967 г.). Они охватывают всего несколько месяцев из жизни поэта (начало 20-х годов). Задавая себе вопрос «Что такое Мандельштам?», автор исходит прежде всего из его значения как поэта: «Что такое Мандельштам, я узнала совсем недавно, в одну ночь прочитав «Камень». Я сразу и навсегда запомнила наизусть большинство его стихов и часто повторяю про себя:


За радость легкую дышать и жить
Кого, скажите мне, благодарить?»[2]


Но …я действительно «ничего не понимала» или, точнее, многого не понимала в нем. Не понимала я, например, его страха перед милиционерами и матросами - особенно перед матросами в кожаных куртках - какого-то мистического, исступленного страха. Он, заявивший в стихах:


Мне не надо пропуска ночного
Я милиционеров не боюсь


- смертельно боялся милиционеров. Впрочем, в печати для цензурности «милиционеры» были переделаны в «часовых» - часовых я не боюсь - и не вполне удачно переделаны. Ведь часовые обыкновенно охраняют какой-нибудь дворец или учреждение и ровно никому не внушают страха. Не то, что милиционеры. Но у Мандельштама не было никаких оснований бояться и милиционеров. Бумаги у него были в порядке, ни в каких «заговорах» он никогда участия не принимал и даже в разговорах избегал осуждать «правительство». И все же, увидев шагавших куда-то матросов или стоящего на углу милиционера, Мандельштам весь съеживался, стараясь спрятаться за меня или даже юркнуть в подворотню, пока не скроется проходящий отряд матросов.
- Ух, на этот раз пронесло! - неизменно говорил он и, вздохнув облегченно, плотно запахивал полы своего легкого пальто, заменявшего ему киевскую профессорскую шубу.
- Что пронесло? - подпытывалась я.
- Мало ли что. Если надо объяснять, то не надо объяснять. Все равно не поймете.

Да, понять было трудно. Как могла в нем, наряду с такой невероятной трусостью, уживаться такая же невероятная смелость? Ведь нам всем было известно, что он не побоялся выхватить из рук чекиста Блюмкина пачку «ордеров на расстрел» и разорвать их. Кто бы, кроме Мандельштама, мог решиться на такое геройство или безумие? Как же так? Труслив, как кролик и в то же время смел, как барс.
- А очень просто, - любезно разрешил мое недоумение Лозинский, - Осип Эмильевич помесь кролика с барсом. Кролико-барс или барсо-кролик. Удивляться тут вовсе нечему.

С поразительной точностью писательница воссоздает в своем произведении мельчайшие подробности каждой встречи с поэтом: в кругу друзей, на лекциях в Доме Искусств, на мокрой от дождя или занесенной снегом улице Петрограда… Здесь важно все – и мелочи будней, и высокие поэтические прозрения.

Ирина Одоевцева: Встречи с Мандельштамом…[3]


Встречи с Мандельштамом были всегда не похожи на встречи с другими поэтами. И сам он ни на кого не походил. Он был не лучше и не хуже, а совсем другой. Это чувствовали многие, даже, пожалуй, все. Человек из другого мира, из мира поэзии.
На его стихи из «Камня»


Я блуждал в игрушечной чаще
И открыл лазоревый грот...
Неужели я настоящий,
И действительно смерть придет?


Мы, студисты, сочинили ответ:


Вы, конечно, ненастоящий,
Никогда к вам смерть не придет
Вас уложат в стеклянный ящик,
Папиросу засунут в рот,
И поставят в лазоревый грот,
Чтобы вам поклонялся народ!


Стихи, хотя они и привели Мандельштама в восхищение и восторг, были, как мы сами понимали, далеко не блестящи. Но должно быть, действительно


Бывают странными пророками
Поэты иногда.


Ведь о стеклянных ящиках, мавзолеях для поклонения народа, никто тогда и понятия не имел. Впрочем, в стеклянный ящик, «чтобы ему поклонялся народ», уложили не Мандельштама, а погубившего его Сталина. Но это случилось позже, много позже. А сейчас все еще зима 20-21 года. И моя первая встреча с Мандельштамом у Гумилева.

Это было во вторник. А на следующий вечер я встретила Мандельштама на одной из очередных «сред» Дома Искусств. Он подошел и заговорил со мной, будто мы давно и хорошо знакомы.
- А я здесь превосходно устроился. Комната у меня маленькая и безобразная. Но главное крыша и печка. И ведь теперь весь Дом Искусств принадлежит и мне. Я здесь один из его хозяев, и вы у меня в гостях. Вы это сознаете, надеюсь? Вы - мой гость.

Он не дает мне ответить.
- Я, конечно, шучу. Я никогда и нигде не чувствовал себя дома, а тем более хозяином. Хорошо, если меня, как здесь, приютят. А то чаще гонят в три шеи. Я привык.
И опять, не дав мне сказать ни слова, прибавляет:
- А про Меркурия вы правильно заметили. Он в детстве изобрел лиру. Хотя это изобретение приписывают еще - а ну-ка, скажите кому? Ведь не знаете?
- Музе Эрато, - говорю я, не задумываясь.
Он разводит руками.
- Правильно. Но откуда вы такая образованная? Такая всезнайка?

Мне очень лестно, хотя это совсем незаслуженно. Образованной меня еще никто не считал. Скорей наоборот. Мои познания в мифологии я почерпнула из детской книжки, которую в семь лет читала вперемежку со сказками Гримма и Андерсена. Но этого я Мандельштаму не открываю. А он, может быть, именно, из-за моей мнимой образованности, говорит со мной как с равной, просто и дружески. Без преувеличенной снисходительности и оскорбительной любезности. Мандельштам первый поэт, с которым я сразу легко себя почувствовала. Будто между нами нет пропасти - он прославленный автор «Камня», всероссийски-знаменитый, а я еще продолжаю сидеть на школьной скамье и слушать лекции.

Он рассказывает мне о своих южных злоключениях и радостях. Как же без радостей? Их тоже было много, но злоключений, конечно, неизмеримо больше.
- Вот, в Коктебеле у Волошина...[1] Вы, конечно, бывали в Коктебеле?
Я качаю головой.
- Нет. И даже Волошина не знаю. Никогда его не видела.
- Ах, сколько вы потеряли. Не знать Волошина! - Мандельштам искренно огорчен за меня. - Волошин - представьте себе - бородатый шар в венке и в хитоне. Едет на велосипеде по горной, залитой солнцем каменистой тропинке. Кажется, что не едет, а летит по воздуху - что он воздушный шар. А за ним стая пестрых собак с лаем несется по земле.

Мандельштам с увлечением рассказывает, как он за стакан молока и сладкую булочку стерег на берегу моря каких-то заговорщиков, левых эсеров, для конспирации совещавшихся, ныряя в волнах.
- А в Киеве. В Киеве мне жилось привольно. Как, впрочем, и потом в Тифлисе. В Киеве профессор Довнар-Запольский подарил мне свою шубу, длинную, коричневую, с воротником из обезьянки. Чудесную, профессорскую шубу. И такую же шапку. Только шапка мне оказалась мала - голова у меня не по-профессорски большая и умная. Но одна премилая дама пожертвовала мне свою скунсовую горжетку и сама обшила ею шапку. Получилось довольно дико, будто у меня вместо волос скунсовый мех. Раз иду ночью по Крещетику и слышу – «Смотри, смотри, поп-расстрига!..

Мандельштам не обращает внимания на происходящее на эстраде и мешает лектору Замятину и слушателям своим звонким шепотом. Но ни я, ни кто другой не смеет «призвать его к порядку». Так он и продолжает говорить до той минуты, когда Замятин встает и под аплодисменты - Мандельштам аплодирует особенно громко, - почти так же как я, считающаяся «метром клаки» за особое уменье хлопать и заставлять хлопать слушателей - уходит, послав отдельную улыбку и поклон Мандельштаму.

«Среда» кончена. Надо и мне уходить. А Мандельштам еще многого не успел рассказать. Раз начав, ему трудно остановиться, не доведя воспоминаний до конца. И он неожиданно принимает героическое решение.
- Я пойду вас проводить до угла.
- До какого угла? Ведь Дом Искусств - на углу. На углу Мойки и Невского, - резонно замечает Гумилев.
- Ну, все равно. До первого незажженного фонаря, до второго угла несколько шагов.
Мы выходим гурьбой из подъезда - Гумилев, Мандельштам и несколько студисток. Мы идем по Невскому.

- Подумай только, Николай Степанович, - беря Гумилева под руку, говорит Мандельштам, - меня объявили двойным агентом и чуть было не расстреляли. Я в тюрьме сидел. Да! да! Поверить трудно. Не раз сидел!
И вдруг он неожиданно заливается своим увлекательным, звенящим смехом.
- Меня обвинили и в спекуляции! Арестовали, как злостного спекулянта за яйцо! - кончает он, весь исходя от смеха. - За одно яйцо! Было это в Киеве.

И он рассказывает, как ему в одно весеннее утро до смерти захотелось гоголь-моголя. «От сытости, конечно, когда голоден - мечтаешь о корке хлеба». Он пошел на рынок и купил у торговки яйцо. Сахар у него был и, значит, все в порядке и можно вернуться домой.
Но по дороге, тут же рядом, на рынке бородатый мужик продавал шоколад … «Золотой Ярлык», любимый шоколад Мандельштама. Увидев шоколад, Мандельштам забыл про гоголь-моголь. Ему «до зареза» захотелось шоколаду.
- Сколько стоит?
- Сорок карбованцев.

Мандельштам пересчитал свои гроши. У него только тридцать два карбованца. И тогда ему пришла в голову гениальная мысль - отдать за нехватающие карбованцы только что купленное яйцо.
- Вот, - предложил он мужику-торговцу, - вам это очень выгодно. Я отдаю вам прекрасное сырое яйцо и тридцать два карбованца за шоколад, себе в убыток.
Но тут, не дожидаясь ответа торговца, со своего места с криком сорвалась торговка.
- Держите его, спекулянта проклятого! Он у меня за семь карбованцев купил яйцо, а сам за восемь перепродает. Держите его! Милиционер! Где милиционер?
Со всех сторон сбежались люди. Прибежал на крики и милиционер.
Баба надрывалась: - За семь купил, за восемь перепродает. Спекулянт проклятый!

Мандельштама арестовали, и он до вечера просидел в участке.
Во время ареста раздавили яйцо, и кто-то украл у «спекулянта проклятого» его тридцать два карбованца.
Смеется Гумилев, смеюсь я, смеются студисты.
Мы прошли уже почти весь Невский и слушатели по одному начинают прощаться и отпадать. До угла Литейного доходим только мы трое - Гумилев, Мандельштам и я.

Мандельштам продолжает нестись по волнам воспоминаний.
- А были и сказочные удачи. Раз, вы не поверите, мне один молодой поэт подарил десятифунтовую банку варенья. Я зашел к нему, он меня чаем угостил. А потом я ему прочел – «На каменных отрогах» - я только что тогда написал. Он поохал, повосторгался и вдруг встал и вышел из кабинета, где мы сидели. Возвращается с огромной банкой варенья, протягивает ее мне - это вам! Я прямо глазам и ушам своим не поверил. Даже не поблагодарил его. Надел свою шубу, схватил банку и наутек. Чтобы он не опомнился, не передумал, не отнял бы! Шел, прижимая драгоценный груз к груди, дрожа как в лихорадке. Ведь гололедица. Того и гляди поскользнешься - и прощай священный дар! Ничего. Донес. Только весь до нитки вспотел, несмотря на холод - от волнения. Зато какое наслаждение! Какое высокое художественное наслаждение! Я двое суток не выходил из дому - все наслаждался.

Как замечательно, то повышая, то понижая голос, изображая и торговку, и милиционера, и одарившего его поэта, рассказывает Мандельштам! Конечно, он преувеличивает, разукрашивает, но от этого все становится по-мандельштамовски очаровательно. Ну, конечно, банка варенья была не десятифунтовой, а фунтовой. Если она существовала не только в фантазии Мандельштама. Да и арест из-за яйца вряд ли не выдумка.

И только много лет спустя, уже здесь в Париже, я убедилась, что в рассказе Мандельштама не было никакой фантазии. Все было именно так. И банка варенья оказалась действительно десятифунтовой, подаренной Мандельштаму в минуту восторга, «когда душа жаждет жертв», проживавшим в Киеве поэтом, переселившимся потом в Париж. Подарена после настолько потрясшего молодого поэта чтения «На каменных отрогах», что он безрассудно поделился с Мандельштамам своим запасом варенья. И никогда об этом не жалел. От него же я узнала, что история «спекуляции с яйцом», несмотря на всю свою неправдоподобность, чистейшая правда.

Мы уже давно идем по бесконечно длинной Бассейной. Темно. Снег кружится и скрипит под ногами.
-А в Тифлисе...
Но Гумилев перебивает его:
- Это все очень забавно и поучительно. Но ты, Осип, собственно говоря, куда направляешься? Тебе давно пора повернуть лыжи. Ведь тебе до Мойки...
- Как до Мойки? - Мандельштам растерянно останавливается. - Чтобы я один прошел все это расстояние? Это совсем невозможно. Я думал... - Он оборачивает ко мне испуганное лицо. - Я был уверен, что вы меня пустите к себе ночевать. Ведь у вас, я слышал, очень большая квартира. И, значит, место найдется и для меня, хоть на кухне.
- Нет, не найдется, - отрезает Гумилев. Ты напрасно думал. Там революционные богемные нравы не в чести. И ночевать поэтов там не пускают. Ни под каким видом. Даже на площадку перед дверью.

Я растеряна не меньше самого Мандельштама. Но Гумилев прав - пустить Мандельштама к себе домой я действительно никак не могу. А он стоит передо мной такой несчастный, потерянный. Как бездомная собака.
- Я замерзну. Я не дойду один.
- Идите ночевать к Николаю Степановичу. На клеенчатом диване в прихожей, - с решимостью отчаяния говорю я, будто я в праве распоряжаться чужой квартирой. Пусть Гумилев сердится. Мне все равно. Нельзя бросить Мандельштама ночью на улице.

Но Гумилев не сердится, а смеется.
-Наконец догадались… Я уже на Невском решил, что пущу тебя ночевать к себе. И чаем с патокой угощу. Не замерзать же тебе здесь, как рождественскому мальчику у Христа на елке? Я только попугать тебя хотел. Но какой же ты, Осип, легкомысленный! Я перед тобой образец осторожности и благоразумия.

Мандельштам, успевший оправиться от страха, неожиданно переходит в наступление:
- Это я-то легкомысленный? Поищи другого такого благоразумного, предусмотрительного, осторожного человека.
Он подскакивает, по-петушиному задирая голову.
- Знаю, знаю, - успокаивает его Гумилев, - не кипятись. Ты отчаянный трус. Из породы легкомысленнейших трусов. Действительно очень редкая порода.
«Трус» - оскорбительное слово. Конечно, Мандельштам обидится.
Но Мандельштам повторяет:
- Из породы легкомысленнейших трусов! Надо запомнить. До чего правильно!

Мы прощаемся у ворот моего дома. Мандельштам снова весел и доволен. На сегодняшнюю ночь у него не только крыша, диван, сладкий чай с патокой, но и собеседник. Они будут читать друг другу стихи и вести бесконечные вдохновенно-задушевные ночные разговоры - до утра. «А завтра новый день. Безумный и веселый». Веселый, очень веселый. Все дни тогда были веселые. Это были дни зимы 20-21 года, и веселье их действительно было не лишено безумья. Холод, голод, аресты, расстрелы. А поэты веселились и смеялись в умирающем Петрополе, где


...Прозрачная весна над черною Невой
Сломилась. Как бессмертье тает.
О, если ты звезда - Петрополь, город твой,
Твой брат Петрополь умирает...[2]


Как-то уже в декабре, когда Мандельштам успел «прижиться» в Петербурге и снова «обрасти привычками», как будто он никогда из него и не уезжал, мы с ним зашли за Гумилевым во «Всемирную Литературу» на Моховой[3], чтобы вместе идти на какую-то публичную лекцию. Но у подъезда Мандельштам вдруг стал топтаться на снегу, не решаясь войти во «Всемирную Литературу».
-Я лучше вас здесь на улице подожду. Только вы скорей, пожалуйста.

Был мороз и я удивилась.
- Отчего вы не хотите войти отогреться? Разве вам не холодно?
Он подул на свои посиневшие руки без перчаток:
- Еще бы не холодно! Но там наверху сейчас наверно Роза. Увидит меня, поднимет крик. А это хуже холода. Этого я совсем перенести не могу.
Я все же уговорила его войти и спрятаться у стены за шубами и пальто. А сама пошла на разведку. Розы, слава Богу, не оказалось, и Мандельштам благополучно поднялся наверх - пронесло на сегодня!

Роза была одной из привлекательных достопримечательностей «Всемирной Литературы». Она, с разрешения Горького и Тихонова, устроила в зале около лестницы, «направо от входа, насупротив кассы» подобие продовольственной лавочки и отпускала писателям за наличные, а чаще в кредит, сахар, масло, патоку, сало и прочие советские лакомства. Толстая, старая, похожая на усатую жабу, она безбожно обвешивала и обсчитывала, но зато никого не торопила с уплатой долга. Никого, кроме Мандельштама. При виде его она начинала гудеть густым грохочущим басом - Господин Мандельштам, отдайте мне мои деньги! Не то пожалеете! Я приму меры... Но Мандельштам уже несся по лестнице, спасаясь от ее угроз. А она, оборвав их на полуслове, как ни в чем не бывало, сладко улыбалась Кузмину.
- Какую я вам коврижку достала, Михаил Алексеевич! Медовую. Пальчики оближете. Никому другому не уступлю. Вам одному. Себе в убыток. Верьте.

Эта Роза была одарена не только коммерческими способностями, но и умна и дальновидна. Она умела извлекать из своего привилегированного положения «всемирной маркитантки» всяческие выгоды. Так она завела альбом в черном кожаном переплете, куда заставляла всех своих клиентов-писателей написать ей «какой-нибудь хорошенький стишок на память». И все со смехом соглашались и превозносили Розу в стихах и в прозе. Роза благодарила и любезно объясняла:
- Ох, даже и подумать страшно, сколько мой альбом будет стоить, когда вы все, с позволения сказать, перемрете. Я его завещаю своему внуку.

Альбом этот, если он сохранился, действительно представляет собой большую ценность. Кого в нем только нет. И Сологуб, и Блок, и Гумилев, и Кузмин, и Ремизов, и Замятин. Возможно, что благодаря ему, создастся целая легенда о прекрасной Розе. И будущие литературоведы будут гадать, кто же была эта восхитительная красавица, воспетая столькими поэтами и прозаиками.


...На что нам былая свобода?
На что нам Берлин и Париж,
Когда ты направо от входа
Насупротив кассы сидишь?..


- патетически спрашивал ее поэт Зоргенфрей.

Роза принимала восторги и мадригалы, как должное. Все же «стишок» Георгия Иванова тронул ее до слез:


Печален мир. Все суета и проза,
Лишь женщины нас тешут, да цветы,
Но двух чудес соединенье ты.
Ты - женщина. Ты - Роза.


Узнав, что Мандельштам, ее новый клиент, уже успевший набрать у нее в кредит и сахар, и варенье, - «поэт стоющий», она протянула и ему свой альбом. И, должно быть, чтобы возбудить в нем благодарность и вдохновение, напоминала ему кокетливо:
- Вы мне, господин Мандельштам, одиннадцать тысяч уже должны. Мне грустно, а я вас не тороплю. Напишите хорошенький стишок, пожалуйста.
Мандельштам, решительно обмакнув перо в чернильницу, не задумываясь, написал:


Если грустишь, что тебе задолжал я одиннадцать тысяч,
Помни, что двадцать одну мог тебе задолжать я.


И подписался с несвойственным ему дерзко-улетающим росчерком.
Роза, надев очки, с улыбкой нагнулась над альбомом, разбирая «хорошенький стишок», но вдруг побагровела, и грудь ее стала биться как волны о берег, о прилавок, заставляя звенеть банки и подпрыгивать свертки. Она дрожащей рукой, вырвала «гнусную страницу» и, скомкав, бросила ее в лицо Мандельштама с криком:
- Отдайте мне мои деньги! Сейчас же, слышите, отдайте!
С того дня она и начала преследовать его.

Одиннадцать тысяч в те времена была довольно ничтожная сумма. Ее легко можно было выплатить хотя бы по частям. Тогда Роза не только оставила бы Мандельштама в покое, но и - по всей вероятности - возобновила ему кредит. Я сказала ему об этом. Он посмотрел на меня с таким видом, будто я предлагаю ему что-то чудовищное.
- Чтобы я отдавал долги? Нет, вы это серьезно? Вы значит ничего, ровно ничего не понимаете, - с возмущением и обидой повторил он. - Чтобы я платил долги?


  [1]  Бесплатный дом отдыха для писателей, художников, ученых, принадлежащий поэту Максимилиану Волошину

  [2]  Из стихотворение Осипа Мандельштама в сб.«Tristia»(1922)

  [3]  Здание издательства всемирной литературы



  [1]  1-ый том Воспоминаний Н.Мандельштам в Нью-Йорке вышел в 1970 г., а в Россиив1990 («Московский рабочий») и в 1999 г. («Согласие»).

  [2]  И.Одоевцева На берегах Невы: Художественная литература, М., 1989. -120 с.

  [3]  Из книги «На берегах Невы» ISBN 5-280-00873-7: Художественная литература, М., 1989.



Оглавление   |  Наверх


Все статьи, представленные на сайте litkafe.de, - авторские. При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт обязательна. Ваши отзывы, критические замечания и статьи посылайте по адресу: s_volga@litkafe.de

Pic Вход
Логин:

Пароль:


Запомнить меня
Вам нужно авторизоваться.
Забыли пароль?
Регистрация
Pic На сайте
Гостей: 0
Пользователей: 0



Pic Погода
Работает под управлением WebCodePortalSystem v. 6.2.01. Copyright LitKafe © 2013

Страница сгенерирована за 0.016 сек..